Сделка с Дьяволом

Никогда не соглашайтесь на сделку с дьяволом. Он не просто обманет, а сделает это настолько тонко и филигранно, что вы прочувствуете все грани ужаса и увидите все оттенки ада еще до того, как попадете туда.

Если бы меня кто предупредил об этом заранее, я бы никогда не согласился связываться с этими силами. Но, когда мне было двадцать, и я был лишь голодным художником, то не понимал, что никакое бессмертие, несметные богатства и всемирная слава не стоят спокойного сна и здоровых нервов. Но я был молод, глуп и, признаться честно, рисовал довольно посредственно. Никакой экспрессии, таинственных миров или картин будущего. Ничего выдающегося. Обычные унылые натюрморты и скучные пейзажи.

Как все творческие натуры, я мечтал создать шедевр, который поставит меня в один ряд с именами Да Винчи, Микеланджело, Моне и Пикассо. Но, вопреки всем стараниям, мне так и не удавалось даже близко подойти к степени подобного мастерства.

Однокурсники уже начали сочувственно шептаться за спиной, мол, и как этот бездарный бедолага вообще попал в школу искусств. Мне было обидно и больно слышать подобные слухи, и это злило так сильно, что хотелось каждому из сплетников надавать по морде. Преподаватели же, в свою очередь, кисло улыбались, ставя мне в аттестат еле натянутые тройки, и крестили вслед, будто открещиваясь от чумы или нечисти.

С каждым днем рисовать хотелось все меньше и меньше. Сначала я был раздавлен и целыми днями только и делал, что лежал в кровати, уткнувшись носом в стену. Забросил работу, не отвечал на звонки родителей и перестал ходить на занятия.

Когда позвонил декан, я все же взял трубку. И тогда он сказал, с противным таким, злорадным сочувствием, что если я не появлюсь на уроках в понедельник, то меня отчислят. И тогда я так разозлился! Ведь мне не нужны были ни чужое сочувствие, ни снисхождение, ни жалкие подачки друзей в виде фальшивых восторгов. Мне лишь хотелось доказать всем, что я действительно могу создать нечто необыкновенное. Почти совершенное.

Я реально был зол и готов разнести комнату. Хотелось крушить и ломать все, что попадется под руку. Но вместо этого я подскочил к мольберту и принялся широкой кистью размазывать недавно начатую картину. Еще не засохшие краски смешались друг с другом, приобретя цвет пожелтевшей бумаги и превратив холст в подобие большого куска пергамента. Не дав слою просохнуть, я тут же поверх начал писать кроваво-красным акрилом: «Я, Вольфган Дега, продаю свою душу за…»

Дальше, в своем импровизированном послании, я говорил о желании создавать картины, при взгляде на которые у людей от восхищения будут зашкаливать эмоции и бегать мурашки. Потом дополнил его фразами вроде: «Жить в достатке, почете и славе… иметь крепкое здоровье… чтоб жена – умная и красивая, а дети – сплошь послушные гении». Мне казалось, что предусмотрено все, вплоть до самой последней мелочи. И вот, будучи уверенным в своей абсолютной предусмотрительности, в самом конце я попросил, чтобы на все это мне было отпущено целых двадцать пять лет. Тогда это казалось ужасно много и теперь я жалею, что не попросил больше.

Пока я писал, через распахнутое окно за мной нахально наблюдала любопытная луна. Ее круглый светящийся глаз смотрел так пристально, что мне казалось, будто сам нечистый следит за всеми моими действиями. А ветер, то и дело влетавший в комнату, все нашептывал его голосом нужные слова, которые моя рука тут же повторяла, выводя буквы на желтом холсте. Все окружение настраивало на нужный лад. Даже захлебывающаяся в унынии скрипка за стеной, которую в очередной раз мучил сосед.

Я работал с таким ажиотажем, с таким рвением, какого еще никогда не испытывал раньше. И почему-то казалось, что как только я поставлю подпись, случится что-то необыкновенное. Может, снизойдет какое-то озарение и я тут же начну рисовать, как Дали.

Дрожащей от крайнего возбуждения рукой, я написал дату и поставил подпись в нижнем правом углу. А потом что-то дернуло и, уколов большой палец лежащей неподалеку булавкой, я прижал его к картине, оставляя на поверхности кровавый отпечаток. И… ничего не произошло. Признаться, не знаю, на что я рассчитывал, но чуда так и не случилось.

Вернее я думал, что не случилось. До тех пор, пока не был сморен сном. Вот тогда-то мне и пришлось вкусить первые плоды обретенной гениальности. В ту же ночь меня посетил кошмар. Вернее не так. Тогда я побывал в аду и увидел его во всей красе.

Проснувшись от собственного крика, в постели, пропитанной насквозь потом, я тут же побежал рисовать. Мне так сильно хотелось запечатлеть увиденное во сне и показать это остальным, что я, даже забыв про подмалевок, начал писать сразу. Совершенно потерявшись во времени, без перерывов на всякие физиологические потребности я все работал и работал, пока за окном совсем не потемнело. За это время я не сделал ни глотка воды, но был доволен новой картиной, как никогда прежде. Впервые в жизни я был по-настоящему счастлив. Тогда же я первый раз дал картине название. «Безликий театр». Хотя она оказалась достаточно жуткой, но все же была великолепной. Я попытался показать в ней все увиденное в кошмаре. Отрывками, сценами, кусками воспоминаний. И я был уверен, что мне это более чем удалось.

Я все еще помню этот сон. Все увиденные сны за все эти двадцать пять лет. Каждый из них. Как бы мне хотелось забыть их! Но память, увы, не щадит. Впрочем, я сам в этом виноват. Составляя контракт, я не предусмотрел одного. Что каждую ночь, засыпая, я буду видеть во сне картины ада. Во всех его отвратительных проявлениях. Все извращенные миры и их мерзкие нечистоты.

Мне довелось видеть такие вещи, о которых даже страшно подумать. Хотя, если вы видели мои работы в крупных галереях, то считайте, вы побывали в моих снах. И наверняка помните такие названия как: «Сад костей», «Пустая невеста», «Пиршество плоти», «Многорукие падшие ангелы». Жаль, если это не так. Хотя… никто не мешает описать некоторые сюжеты картин прямо сейчас, пока еще есть немного времени. Думаю, будет уместно начать с самого первого.

* * *

Я бродил во тьме, пока не набрел на здание театра. Полусгнившее, обугленное, но еще живое. На афише горели мои глаза, а язык танцевал между губ, разбиваясь о зубы.

Я толкнул дверь, теплую и рыхлую, как свежая могила. На сцене из костей и боли стояли актеры. Их лица были стерты, а тела сплетены из жил, нервов и мусора. Голоса скрипели, пробиваясь сквозь разрезы на шеях. Они играли спектакль, нацарапанный ногтями на стенах, где каждый акт заканчивался одним и тем же. Рождением. Смертью. Тишиной.

Здание вздрогнуло, вздохнув легкими стен, и все посмотрели на меня. Каждая последующая сцена была обо мне. Постыдные ошибки, гнусные предательства, и даже жалкая нежность, вывернутая наизнанку и покрытая плесенью под свист незримых судей.

Закричав, я захотел уйти, но двери уже обросли мясом и коростой. Лицедеи вновь посмотрели на меня и начали спускаться со сцены. Их длинные руки стали тентаклями, собранными из зеркал.

Они обнимали меня, пока не разорвали на воспоминания.

Я стал частью спектакля и играл вместе с остальными. Для никого. Целую вечность.

* * *

На краю полуночи стоял дом, сотканный из горя и слез. Его стены были из мокрых волос, а окна из красных глаз, слепо наблюдающих за происходящим вокруг.

Я постоянно приходил сюда, принося дары. Мертвых животных, на чьих телах давно пировали насекомые. Осколки зеркал, с отражением разбитых надежд. Сломанные обещания, вытатуированные на свитках из чужих шрамов.

Мои ноги вытоптали дорогу к этому месту, ведь там жила она. Пустая безликая невеста.

Я привычно стучал. Она открывала дверь, и я всматривался в ее лицо. Оно было гладким, как обтянутая кожей пустота. Розовые вмятины на месте глаз. Раскосый шов, заменяющий рот. И все же я знал: она смотрела на меня. Затем она укладывала голову мне на грудь. Изломанную, холодную, и такую хрупкую. А потом разрывала кожу и вкладывала в открытую рану новые слова.

Слова разлагались и гнили внутри меня, разрастались ветвями отчаяния, ломали кости, царапали мясо и нервы.

С каждым посещением я все меньше становился собой. Она поглощала меня и все глубже забиралась внутрь, растекаясь по венам, пока однажды не отвела меня в зал иллюзий. На стенах, стонущих тысячами голосов, висели лица. Мастерски снятые, натянутые на безликие болванки, словно маски, каждая из которых все еще что-то шептала о любви, страхе, и забвении.

Она выбрала одно из лиц, натянула его на мой череп, и я впервые посмотрел в зеркало. Я больше не был собой. Я стал ей. Пустой безликой невестой.

* * *

Я очнулся в белой комнате. Стены дышали, а потолок был обтянут кожей. Свет стекал с потолка. Густой, жирный, и пахнущий, как гниющее молоко. На сочащемся сукровицей полу лежали люди. Или их вывернутые наружу тени, подобные дохлым животным на скотобойне вечности.

Повсюду слышались голоса, нашептывающие из-под пола, из-под языка, из-под ногтей: «Ешь, если хочешь стать чище. Ешь, если хочешь стать пустым».

На столах, собранных из скрюченных спин, подавали плавающие в вине сердца. На стульях из поломанных ребер и тазовых костей, восседали гости. Их руки были черными, как корни мертвых деревьев. Смех напоминал вопли животных, а зубы были сделаны из стекла или вовсе отсутствовали.

Присев к остальным, я начал есть. Я ел их лица. Мягкие, как хлеб, и все еще теплые от слез. Ел глаза, шепчущие слова прощения. Пил кровь, которую все называли вином, и ощущал, как внутри вырастают новые жаждущие боли органы.

С каждым глотком я становился прозрачнее и невесомее. Тело растворялось в бесконечности, оставляя лишь только голод. К завершению дня я уже не понимал, кем я был. Человеком? Собакой? Богом? Все смешалось в месиве обглоданных снов. А последним блюдом принесли меня самого. И я ел. Ел. И ел. И никак не мог насытиться.

* * *

Вселенная погасла, а последняя звезда вырвала себе глаза, обратившись пеплом, когда в город пришли они. Многорукие падшие ангелы. Их крылья были собраны из сотен переломанных рук. Нимбы ржавыми кольцами были впаяны в черепа, а из уст стекала патока давно прокисших и забытых молитв.

Жители, из тех, кто еще помнил, каково быть живыми, выходили на улицы и приносили свои тела в дар. Выкручивали позвоночники и пальцы. Выводили письмена внутренностями вдоль тротуаров. Смотрели в небеса, капающие темным медом разложения.

Падшие приходили и целовали людей в разгоряченные лбы. Там, где прикасались губы, кожа лопалась, мышцы скукоживались, а кости прорастали наружу, превращая каждого удостоившегося поцелуя в цветок боли.

На центральную площадь выкатили трон, выкованный из детского смеха и соленых слез, в который уселся Владыка падших. В свете цвета разложения за его сгнившими крыльями, сотворенными из тысячи поломанных рук, тянулся шлейф из мух. Сшитыми суровыми нитками губами он шептал: «Вы спасены».

Город внимал и улыбался. Без ртов. Без лиц. Без памяти. Только трясущимися костями, пением сухожилий и криком раскаленных до бела душ. Город сходил с ума от какофонии боли и ужаса, но все никак не мог умереть. Никогда.

* * *

У меня есть практически все. Жена – красавица. Двое уже взрослых, непомерно умных и талантливых сыновей. Много денег, друзей и знакомых. Нет только одного: спокойного сна. Каждый раз засыпая, я вижу только это. Картины ада. Описанные чуть выше далеко не самые мерзкие из приснившихся мне кошмаров за последние двадцать пять лет. Впрочем, я повторяюсь. И пишу все это не для того, чтобы облегчить душу, ведь я точно знаю, что ее уже не спасти. Впереди ожидает лишь то, что я видел во снах. Я знаю это так же наверняка, как и то, что мне осталось жить считанные минуты.

Я пишу это затем, чтобы предупредить таких же глупцов, каким был я, когда намеревался обмануть самого дьявола. Думал, что смогу заключить с ним сделку и при этом перехитрить его.

Никогда! Слышите, никогда не совершайте моих ошибок, он все равно перевернет все в свою сторону и оставит вас с носом. Пусть моя история будет примером того, как делать не нужно. Да, я прославился, благодаря своим картинам, написанным по мотивам сновидений, но я бы с легкостью отдал все это лишь бы хоть одну единственную ночь проспать без кошмаров.

Но у меня больше нет ни одной ночи. У меня вообще больше не будет ни ночей, ни дней. Даже часов. Сегодня исполнилось ровно двадцать пять лет с того самого дня, когда я нарисовал и подписал тот злосчастный договор. Я ждал и боялся приближения этой даты. Казалось: двадцать пять лет – это так много. Где же они все? Пролетели единым мигом. И вот у меня остаются всего какие-то жалкие минуты, а я пишу объятый страхом перед вечностью.

Еще совсем немного. Говорю об этом с полной уверенностью, потому что Он пришел за мной. Я чувствую Его. Слышу, как он бьется о дверь. Царапает ее сотнями ногтей и фырчит десятками озлобленных голов. Я заперся в мастерской и пишу это чернилами в альбоме для рисования. От неизбежности меня отделяет лишь тонкая деревяшка и расставленные вокруг картины, на которых изображены сплошь пытки, извращенные города и мучающиеся люди.

Дерево трещит, не выдерживая напора. От него отделяется большая щепка. Падает на пол с тихим стуком, заглушаемым рычанием и воем, доносящимся с той стороны. Очередной удар. Трещина становится больше. Серия бросков позволяет расширить дыру. В нее просовывается уродливая голова. Глаза, налитые кровью, дико вращаются. Из зубастой пасти стекает вязкая зеленая слюна. Подбородок дрожит от нетерпения.

Морда исчезает в проеме, и оттуда появляется бледная худая рука с длинными острыми ногтями. Пальцы ползут к ручке. Хватаются за нее. Поворачивают. Дверь открывается, и я вижу Его. Огромное бесформенное тело, из которого торчат изломанные и покалеченные руки и ноги. Десятки слепых голов с остатками волос, носов и ртов качаются на жирных шеях. Они плачут, молят о прощении и ощериваются довольными ухмылками.

Он медленно подползает, и я уже чувствую исходящее от него зловоние. Аромат гнили, мучений и безысходности. Он нависает надо мной. Неотвратимый и прекрасный, как сама…